?

Log in

< back | 0 - 10 |  
mr_bushlat [userpic]

Бразильский заварной кукурузный пирог

December 2nd, 2012 (06:29 pm)

В тоске от того, что мне не удалось улететь в Москву, я испек этот удивительно вкусный и действительно самобытный, особенный и нежный пирог
Рецепт сабжа можно и нужно искать здесь

http://lemonshoco.livejournal.com/tag/%D0%BA%D1%83%D0%BA%D1%83%D1%80%D1%83%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D1%8F%20%D0%BC%D1%83%D0%BA%D0%B0

а выглядит готовый продукт следующим образом

кукурузный заварной

и ДА - он готовится исключительно из кукурузной муки. Не нужно ее боятся.

mr_bushlat [userpic]

Борис Стругацкий

November 21st, 2012 (03:20 pm)

Целая ЭПОХА советской и пост советской научной фантастики канула в лету.
Земля пухом, Борис Натанович, ваш вклад в мировую литературу, ваше влияние на умы интеллигенции, ваш труд не будет забыт.

mr_bushlat [userpic]

Тихая Гавань ч 2

November 13th, 2012 (12:46 pm)

Он припарковался на небольшой стоянке возле главного входа, заглушил двигатель и вышел из машины. Вблизи, гостиница производила не лучшее впечатление. Когда-то покрашенные серой краской стены, ныне облупились и казались ободранными. За широко распахнутыми дверями, открывался темный холл. Здание смотрелось заброшенным.
«А может, ну его,-подумал Авдеев.-Что мне поляки?»-он даже потянулся было к мобильнику но, представив себе гневный бас Проскурни, нервно улыбнулся и поднялся по заросшим травой ступеням.
Полутемный холл выглядел запущенным. На полу лежал толстый слой пыли и наметенных листьев, стойка регистратора тоже была в пыли. Авдеев покосился на два плетенных кресла, неуместно стоявших посреди зала, хмыкнул и повернулся к стойке. Не обнаружив ни кнопки, ни звонка, он постучал по пыльной поверхности, кашлянул несколько раз и принялся прохаживаться вдоль холла, поглядывая то на тяжелые портьеры на окнах, задернутые и почти не пропускающие дневной свет, то на низкий журнальный столик, возле которого собственно и должны были стоять кресла, заваленный пожелтевшими газетами. Одна из них, с темными разводами, чем-то заинтересовала его. Он подошел к столику, поднял газету и, смахнув с нее пыль, в немом удивлении уставился на название заглавной статьи:
«Крысы Олиума пожирают младенцев еще в материнских утробах!»- кричали огромные буквы, ярко выделяясь на грязной бумаге.
И ниже:
«Бойня на кладбище! Дети Олиума в опасности!»
Он поднес газету поближе к глазам и попытался разобрать мелко напечатанный текст.
«Сегодня, 48 октября 1612 года, Морской Страж Олиума обнаружил бесчисленные полчища Крыс, марширующих по главной пристани. Чудовища несли стяги провинции Штиль и обладали значительными запасами огнестрельного оружия. Многие из них находились в состоянии алкогольного опьянения и выкрикивали антимонархические лозунги. Наш корреспондент…»-далее текст был густо залит черной краской, проглядывали лишь отдельные слова. Не веря своим глазам, Авдеев попытался перелистнуть газету, однако страницы слиплись, и он лишь порвал ее вдоль.
-А, черт,-выругался он и потянулся за глянцевым журналом, на обложке которого была фотография невообразимо толстого младенца, в окружении двух мужчин, нормальных пропорций, каждый из которых на его фоне казался карликом. Журнал назывался «Мнемон Олиума»-во всяком случае, именно это было написано на обложке.
За его спиной кто-то негромко кашлянул.
Авдеев вздрогнул, выронил журнал и повернулся. Перед ним никого не было. Зато, за регистрационной стойкой, неведомым образом материализовался невысокий мужчина с жировиком на шее. Вид он имел надменный и в то же время несколько скучающий.
-Журнальчиками балуетесь?-произнес он так, будто застукал Авдеева за мастурбацией,-Могу порекомедовать.
-Я, собственно…
-Для поляков. Номера. Так,-механическим голосом заявил мужчина.
Он вышел из-за стойки, и протянул Авдееву пухлую ладошку.
-Миногин, Антон Павлович. Почти как Чехов, только… хм-м… Миногин. Ну, вы понимаете.
-Авдеев, Владимир Степанович,- Авдеев обескуражено пожал протянутую руку,-а как вы, собственно…
-Так ведь все готово уже, Владимир Степанович!-мельнично замахал руками Миногин,-Проскурня еще неделю назад заявочку дал. Оплата по безналу! Какие счеты!
-Заявочку?-Авдеев как-то поплыл внутренне, - позвольте, но…
-Так он и сказал, Проскурня-то!-прервал его Миногин,-Неделю тому! По телефону! Мол, будет удивляться, сотрудник мой-угостите его коньячком! Покажите номера, отчитайтесь по полной, а он уж передо мной отчет держать будет. Так и сказал!
-Но ведь… то есть, я полагал…
-А вы сами подумайте, Владимир Степанович. Тут делов на двадцать минут. Начальника вашего я знаю еще с детства. Мы, помнится, школярами, носили в гимназический класс блины, а преподаватель, строгий был мужик… впрочем, не суть,-Миногин мелко потрусил головой и с волос его снегом посыпалась перхоть.-В общем, ваша задача следующая. Осмотреть номера, спуститься на кухню, отведать нашей стряпни и подтвердить, что уровень обслуживания и предлагаемого питания достоин высоких гостей.
-Я-а.. позвоню только,-Авдеев полез в карман. Стоило ему достать телефон, как Миногин отскочил от него резво на добрых два метра и монотонно загудел:
-Не положено это да и не ловит тут у нас мы по старинке привыкли!
Авдеев, совсем потерявшись, все же включил телефон и, выбрав в «контактах» главреда, нажал на кнопку вызова.
Телефон молчал. Ни обычного сигнала соединения, ни вежливого голоса оператора, ни коротких гудков. В гулкой тишине, Авдееву почудилось потаенное шипение на том конце провода.
Он беспомощно пожал плечами и положил телефон в карман.
-Знаете что,-осторожно начал он,-у вас ведь должен быть…э-э, стационарный телефон…-и невесть зачем, вдруг добавил.-Я оплачу звонок.
Миногин неприятно хихикнул:
-Сломан уж второй месяц как. И не думайте даже. Я вижу, вы устали с дороги, давайте лучше я вам и вправду сварганю коньячку,-и он скабрезно подмигнул,-а там, глядишь, жизнь заиграет в красках!
Он подхватил Авдеева под локоть и потащил за собой к лестнице.
-Я вам так скажу,-щебетал он на ходу,-мы сейчас поднимемся на второй этаж, вы глянете номера, потом на кухню, оцените умения наших поваров. Не побрезгуйте, кусочек того, кусочек этого, а я тем временем согрею бокалы, нарежу лимончик… чтобы по человечески!
Авдеев осоловело прислушивался к бормотанию Миногина, лишь частично улавливая смысл сказанного. Его не отпускало ощущение нереальности происходящего. В довесок ко всему, была в словах Миногина некая неправильность, маленькая деталь, не укладывающаяся в общую картину, что беспокоила его. Он попытался сконцентрироваться, но для этого пришлось бы остановиться, а Миногин крепко держал его за руку и не собирался сбавлять темп.
-Послушайте!-Авдеев собрался с силами и выдернул руку,-Да погодите вы!
Миногин остановился и повернулся к Авдееву с выражением неподдельного удивления и даже некоторой скорби на лице. Он приподнял одну бровь, просительно изогнулся и всем телом потянулся к Авдееву.
-Я не думаю, что наши гости оценят это… это место,-буркнул Авдеев, стараясь смотреть чуть выше и левее Миногина.-Здесь… словом у вас пыльно и… И позвольте!-он словно со стороны услышал как голос его поднялся до визга,- Эти ваши… журналы, что это такое? Как это понимать?
Миногин, в несколько куриных шажков преодолел разделяющее их расстояние и жарко зашептал:
-Это все неважно, Владимир Степанович, не извольте беспокоиться, мы все уберем, уберем. К тому же, начальник ваш, САМ… ЛИЧНО… вы только гляньте на номера, холл-пустое, мы швабрами, знаете как, о-го-го!-он потряс сжатыми в кулаки руками над головой и внезапно рухнул перед Авдеевым на колени.
-Умоляю!-запричитал он, ухватившись за ноги Авдеева.-У меня дети!
Авдеев ошеломленно замычал и попытался отойти в сторону, но не тут то было. Миногин держался мертвой хваткой.
-Не губите…-тихонько подвывал он.
-Ну … встаньте, черт возьми. Это уже ни в какие ворота,-Авдеев сдержал импульсивное желание присесть рядом с Миногиным и приобнять его за плечи.-Чего уж… ехал долго… Да посмотрю я ваши номера, идемте же… Право же, какая-то околесная.
-Вот именно!-Миногин вскочил на ноги, отряхнул мятые брюки и широко улыбнулся,-Это вы точно подметили, Владимир Степанович! Вся наша жизнь-сплошная околесная. А журналы, что там… кружок художественной самодеятельности, пф!-он презрительно махнул рукой в неопределенном направлении и засеменил в сторону лестницы.
Авдеев последовал за ним. Глаза его автоматически подмечали, в сколь запущенном состоянии находились лестничные пролеты. Давно не мытые ступени, грязная паутина по углам, облезшая неприятно-розовая краска на стенах.
«Что я тут делаю?» - вопрошал он себя. Ему не давали покоя журналы на столе и та маленькая неточность в словах Миногина, которую он вроде и заприметил, но никак не мог ухватить.
Не важно. И пусть! Это даже интересно.
Окончательно решив для себя относиться к происходящему как к забавному приключению, он испытал немалое облегчение.
-С горкой?-донеслось до него.
Он непонимающе уставился на Миногина.
-Я говорю, с горкой вам наливать, коньячку-то?
-Хм… Нет, вообще не нужно. Я за рулем,-выдавил из себя Авдеев, оглядываясь.
Задумавшись, он и не заметил, как они поднялись на второй этаж. Лестница вывела их в самый центр узкого, плохо освещенного коридора, по обе стороны которого располагались многочисленные двери. В коридоре отчетливо пахло тухлым мясом.
-Вот, извольте направо,-изогнулся Миногин, делая приглашающие пассы руками.
Авдеев послушно пошел вслед за провожатым, стараясь не дышать. Этаж будто вымер. В гулкой тишине, Авдеев отчетливо слышал биение своего сердца и шумное дыхание Миногина.
-Вы не пожалеете, Владимир Степанович, уж поверьте,-тараторил портье,-у нас здесь как в «Амбассадоре»! Да что там «Амбассадор»! Бери выше! Вот, собственно, пришли.
Он остановился подле узкой двери, грубо выкрашенной коричневой краской. На двери, черным маркером было намалевано: «Люкс».
-Люксация! –верещал Миногин. Он театральным жестом, выудил из заднего кармана штанов тяжелый ключ и вставил его в замочную скважину. Ключ скрипел, шел туго, видимо, дверь давно не открывали.
-А мы и баньку истопим, а как же, для высоких гостей!-приветливо хрипел Миногин, сражаясь с замочной скважиной.
Наконец, с утробным скрежетом, дверь открылась. Из номера пахнуло мертвечиной.
Миногин ужом юркнул в дверной проем, повозился во тьме несколько секунд, щелкнул выключателем и комнату залил желтый свет.
-Оп-ля!-заорал Миногин,- Милости прошу, Владимир Степанович!
Ошеломленный Авдеев медленно, на резиновых ногах зашел в небольшой тамбур, сделал несколько шагов и оказался в комнате…
…В углу которой располагался допотопный диван, с просевшей спинкой. Подле него на полу валялись два изорванных пуфика. В противоположном углу, установленный на некогда полированную деревянную тумбу, стоял огромный черно-белый телевизор отечественного производства.
По центру комнаты находился прямоугольный стол на четырех длинных и тонких ногах. На столе был пузатый стеклянный графин, наполовину заполненный зеленоватой жидкостью; возле графина, перевернутый вверх дном, пылился граненый стакан. У стола стояли два стула: один-офисного образца, с порванной обивкой под кожу; второй -деревянный, вовсе без обивки. На спинке деревянного стула, крупно было выведено нецензурное слово.
Стены были оклеены ядовито-желтыми обоями в цветочек. На потолок в ржавых потеках было страшно смотреть.
Но более всего, Авдеева поразила огромная картина, что висела слева от него. На засиженном мухами холсте был изображен голый изможденный старик, сидящий на стуле. Его правая нога была привязана к ножке стула-левую, отрезанную по колено, он протягивал вперед. Вокруг старика, взявшись за руки, вели хоровод жирные, краснощекие младенцы, каждый - вдвое больше его.
Старик приветливо улыбался.
Стараясь не показывать эмоции, Авдеев, повернулся и медленно вышел из номера.
В коридоре ждал веселый Миногин. За спиной у портье, в неверном полусвете, Авдеев разглядел крупного мужчину в поварском колпаке, с мясистым, жестоким лицом.
-Ну как?-пискнул Миногин,-Высший класс? Париж?
Авдеев начал пятиться назад.
«Ведь надо что-то сказать,-лихорадочно думал он,- как-то успокоить… А там в машину и ходу, в милицию, в больницу, к черту на кулички!
Где-то за тридевять земель зазвонил телефон.
И вдруг его осенило. Прежде, чем он успел взять себя в руки, слова сами вылетели изо рта.
-Телефон!-прохрипел он, пятясь все быстрее,-вы же говорили, что он не работает… А мобильные здесь не ловят. Верно?
Миногин и его зловещий путник остались на месте. Расстояние межу ними и Авдеевым быстро увеличивалось.
-Разумеется, Владимир Степанович, так я и сказал,-надменно произнес портье,-вы сомневаетесь в моих словах?
-Нет, разумеется,-теперь он почти бежал задом наперед,-но как, скажите на милость, вам мог звонить Проскурня с неделю тому?
Миногин пожал плечами:
-На самом деле, как? Черт его знает-как! Впрочем, я поясню. Видите ли, вашего главного редактора зовут вовсе не Проскурня, а Прошргрнрагрня, и вам бы следовало прислушиваться к истинной семантике слов, Владимир Жертвович!-портье шагнул в сторону и его молчаливый спутник ринулся вперед, передвигаясь нечеловечески быстрыми, рваными прыжками от тени к тени.
Авдеев взвизгнул и, повернувшись, со всех ног ринулся к лестнице.
Он почти добежал, когда огромная лапа ухватила его за волосы и оторвала от земли как щенка.
-Не до смерти, Леша!-услышал он, корчась в воздухе.
С утробным хрипом, повар швырнул его головой о стену.
Авдееву послышался громкий треск, и стало темно.


Из тьмы, пришло осознание своего «я». Он существовал. Он дышал, чувствовал боль и страх. Он слышал-глухой рокот низких голосов, подобных далекому грому, звон, металлическое лязганье, хруст. Он был обездвижен, но чувствовал свое тело-разбитое, изломанное и мокрое. Он был наг.
Он умирал.
Авдеев попробовал пошевелить руками, но они казалось, были приклеены к поверхности, на которой он лежал. Попытка вызвала сильнейшую боль в предплечьях. Он закричал, но из горла вырвалось хриплое карканье. Не контролируя себя, он дернулся изо всех сил, почувствовал, как торс его отрывается от шершавой и влажной поверхности, но руки остались на месте.
«Они меня привязали, -промелькнула первая сознательная мысль.- Миногин… и этот повар-дегенерат. Они меня привязали, избили и,.. И что?
Звуки вокруг него сформировались в гомон веселых голосов, смех, звон бокалов и,.. будто стук вилок о тарелки. Он попытался открыть глаза, с трудом разлепив веки, словно залитые клеем. И тотчас же зажмурился от яркого света. Полежал, снова приоткрыл глаза и с ужасом и недоверием уставился на то, что находилось в нескольких метрах от него.
Лишь спустя некоторое время, он осознал, что омерзительное переплетение щупалец и клешней , было светильником. Лампой, искусно сделанной из металлических конструкций.
Он смотрел на низкий каменный потолок, по центру которого слепила глаза богомерзкая люстра.
Инстинктивно, Авдеев попытался прикрыть глаза рукой, и снова не смог ее поднять.
Он медленно повернул голову.
И увидел их.
Он лежал на длинном деревянном столе, вытянувшись вдоль доски.
Прямо перед ним стояли чудовища. Гораздо выше человеческого роста, жирные, лоснящиеся, антропоморфные существа, что походили на огромных младенцев. Они зубасто улыбались, так широко, что казалось вот-вот улыбки разрежут их лица надвое. Они пускали слюни.
Рядом с ними находились люди. В ярком свете ужасной люстры, Авдеев узнал Миногина, и мужчину, что встретился ему на шоссе, существо с черным ртом, и гориллоподобного повара-этот стоял в сторонке, сжимая в руках тесак. Чуть поотдаль….нет, он ошибся, этого не может быть!
Но это могло. И было. Слева от существ, в костюме и при галстуке, стоял подбоченившись главный редактор «Морского Вестника», Леонид Петрович Проскурня.
Из-за его спины, выглядывал Михаил Невадович Скарабич, корректор и каннибал.
Авдеев почувствовал, что теряет сознание. Замычав, он рванулся еще раз, взвыл от боли и, поглядев вниз, узрел себя.
Они раздели его. И прибили к столу толстыми болтами.
-Смотри-ка, очнулся наш Жертвович!-запищал Миногин, угодливо кланяясь.-Все для Высоких Гостей!
-Добже… Добже…- проскрипело одно из существ. Оно облизнулось, на миг явив гнилой, жирный язык, и сомовьими тупыми глазами уставилось на Авдеева.
-Пан… пришшшел самммм?-прошелестел второй монстр
-Это да… то есть так точно,- быстро закивал Миногин. - Мы только указали товарищу, то есть… пану, ну вот, путь, направление, что ли, но он сам, и номер проинспектировал, и был представлен лику Младых на Картине, все как полагается,- он вытер лоб.
-Я бы хотел добавить,- подпрыгивая от нетерпения пискнул Скарабич,- что Еда с двумя высшими образованиями, кандидат филологических наук и мой друг!-он картинно всхлипнул и утер нос. Проскурня цыкнул на него и Скарабич уставился в пол.
-Товарищи!-главред торжественно простер правую руку вперед,-в этот торжественный день, от имени Консорциума Ревнителей Веры, равно как и от редколлегии «Морского Вестника», я хотел бы выразить глубочайшую признательность нашим друзьям, покровителям и спонсорам из великой империи Крыс, поблагодарить их за снисходительность к нашим ошибкам, долготерпение и бесконечную доброту, щедрость и понимание. Мы, дети Олиума, тля у ног Предвечного, ваши рабы и последователи, поем вам хвалу!-он упал на колени перед чудовищами.
-Кушайте, господа, милости просим,-подобострастно изогнулся Миногин.
-ДОБЖЕ!!! БАРДЗО ДОООБЖЕ!!!- заревел первый монстр. Он хрюкнул и неестественным движением перетек к столу, протянул жирные лапы и с чудовищной силой, ухватившись за левую кисть Авдеева, с хрустом вырвал ее из сустава, раззявил огромную черную пасть и, отправив ужасный трофей в смрадную темноту, принялся с упоением жевать, громко разгрызая кости.
Авдеев почувствовал звериную, невыносимую боль, открыл рот, чтобы закричать, но в этого время, второй монстр, оказавшись возле него, схватил его за нижнюю челюсть и повернув, оторвал ее с лоскутом кожи с шеи.
-Во имя братского сотрудничества между подземным городом Олиумом и Повелителями Крыс!-взревело существо, размахивая челюстью.
-И вечного процветания наших народов!-в тон ему ответил Проскурня.
В кровавом тумане, черный мир, окружающий Авдеева тускнел, выцветал. Ему было холодно, но холод этот он воспринимал опосредовано, равно как и боль. Словно, все происходило не с ним, и мало его касалось. Он понимал, что через секунду умрет, истечет кровью еще до того как омерзительные твари сожрут его тело, но и это теперь казалось ему не важным.
Волны смерти нежно укачивали его. Он вздрогнул лишь раз. Всхлипнул.
И затих, убаюканный водами тихой гавани.

mr_bushlat [userpic]

Тихая Гавань ч 1

November 13th, 2012 (12:45 pm)

Тихая Гавань

С утра, в голове у Авдеева происходила какая-то семантическая карусель. Каждое произнесенное слово, пусть даже самое простое, вызывало раздражение, казалось чуждым, а то и неземным.
Стоя перед зеркалом в ванной, он разглядывал свое отражение и старался внести нотку порядка в поселившийся в голове хаос.
-Видимо я не до конца проснулся,- заявил он зеркалу и вздрогнул. Слово «проснулся» отчего-то напомнило ему о куче едва-родившихся крысят, голых и поголовно зараженных бубонной чумой.
-Про-снулся,-повторил он и снова вздрогнул.- Ав-де-ев про-снулся, – Собственная фамилия прозвучала неприятно.
Почему именно Авдеев? Почему не Мамонтов, не Тиркас, не Кучко? Не Штейнман, в конце-концов? Ведь это что-то значит! Ведь за всем этим что-то скрывается… Он почесал подбородок, отметив, что не помешало бы побриться.
-Ав-деев… Какая бесхребетная и в то же время жуткая фамилия… Авдей. Авгей. Царь. Автомат. Багет. Клюква, – окончательно запутавшись, он встряхнул головой и наскоро обтершись полотенцем, вышел из ванной комнаты.
Семантика мироздания беспокоила Авдева и за завтраком и после, когда он собирался на работу, с декадентским изумлением вопрошая себя, отчего брюки называются именно брюки, а не кожаны, почему пиджак именуется пиджаком, а не кругаликом, и почему слово «вакса» несет в себе столь явную угрозу.
«Я схожу с ума,-пугливо шептал он, на пути к стоянке.- Спятил». Но все же, ведь это неоспоримо, если прислушиваться, по-настоящему прислушиваться к словам, то их омерзительная искусственность становится очевидна. Это люк над пропастью-стоит его приподнять и бездна явит себя во всей своей чудовищной красоте.
Машина долго не хотела заводиться, кряхтела и порыкивала. Авдеев раз за разом проворачивал ключ в зажигании, стараясь не думать о метафизической омерзительности слова «Ключ». Наконец, мотор завелся, утробно рыгнув облаком черного дыма.
-Черти-что происходит,-пожал плечами Авдеев,-надо ехать на СТО. А некогда. И почему, собственно, надо? И кому? Едет и едет. Я не могу заниматься всем, в конце концов! Я не Шива Махараджа!-последнюю фразу он выкрикнул и тотчас же испугался, что его услышат охранники стоянки и, возможно, сочтут душевнобольным.
К серому, удивительно грязному зданию редакции, он подъехал в ужасном расположении духа. Революция слов в голове уступила место черной тоске.
Проходя мимо сонного полуслепого вахтера, он не поздоровался и с подлым удовольствием отметил, что старик засуетился в своей стеклянной конуре.
«Пусть теперь гадает, кто это прошел, пусть мучается как я!»-Авдеев ухмыльнулся, но пройдя полпролета, устыдился.
Дверь его крошечного кабинета была приоткрыта. Судя по звукам, раздававшимся из комнаты, Скарабич, маленький и сильно пьющий корректор, что делил с ним кабинет, уже пришел. Авдеев поморщился. Крысоподобный и диковатый Скарабич, полутатарин-полуеврей, «человек мира», как он неоднократно называл себя, раздражал его до скрежета зубовного.
«Гляди-ка,-озверело подумалось ему,-каждый день пьет ведь как свинья, и не сдох. И поди не задумывается ни о семантике ни о смысле. Все ему как медведю-впрок». Почувствовав, что ненависть к Скарабичу стала почти осязаемой, Авдеев толкнул дверь ногой и громко, по-хозяйски топая, вошел в кабинет.
Михаил Невадович Скарабич сидел за столом, в дикой, не по сезону расстегнутой клетчатой рубашке и ожесточенно пил чай. Судя по распространяемому амбре, он успел уже принять на грудь немало вонючего коньяка.
Он посмотрел на Авдеева ничего не выражающим рыбьим взглядом, икнул и уткнулся в потрепанную рукопись, что лежала перед ним на заросшем бумагами столе, но тотчас же хмыкнул недоуменно и снова уставился на Авдеева.
-А что, Владимир Степанович,-с некоторым трудом проговорил он,-тебя в детстве, в детстве мама не учила стучаться в дверь туалета, прежде чем ручку дергать?-и заухал по-марсиански.
Авдеев замер на секунду, представив себе как Скарабича будут хоронить и как посреди прощания гроб упадет и труп вывалится на всеобщее обозрение. Мысль пришлась ему по вкусу, но само слово «прощание» показалось омерзительно мягким, как фурункул. Он вздрогнул, отвел глаза в сторону и проследовал к своему столу.
-Ты мне Степанович не ответил, а зря,-саркастически заметил Скарабич.-Теперь я подсознательно на тебя зло затаю. И сожру тебя когда-нибудь,.. может и сегодня, - он довольно заухал, глядя на осоловелого Авдеева.-Да, и вот еще что, пока ты перевариваешь это мое практически признание в содеянном, эдакое «Вы-с и убили!» в интерпретации столь модернистского толка, можно сказать-импликацию предзнания твоей скорой погибели…-он замолчал, потеряв мысль, тупо посмотрел на Авдеева, нахмурился, пригубил было чай, но, скривившись, отставил стакан, мрачно и гнусно причмокивая.-Так вот, тебя с утра искал Проскурня. Кажется, по важному.
-Вот ты мне скажи, Скарабич,-пробурчал Авдеев,-ты же вроде не мальчик уже? И филфак закончил с красным, и аспирантуру осилил и преподавал даже… по слухам непроверенным. Отчего же ты такой…
-Мудак? Это ты хотел сказать, Степаныч?-Скарабич шумно отхлебнул чай и снова сморщился весь как от зубной боли.-А может, это не я мудак, а мир такой мудацкий вокруг нас? Ну, будя! Как вернешься, я тебя угощу кое-чем, – он несколько развратно подмигнул. - Остался у меня «Арарат», зальем твое горе. Все же, мне тебя еще кушать вечером, так что сам понимаешь, хоть выпьешь напоследок,- и он разразился чередой ухающих всхлипов.
Авдеев махнул рукой и вышел из кабинета.
Поднимаясь в кабинет главреда, он осторожно прислушивался к своему состоянию. Слова родного языка более не казались ему чужеродными, хандра прошла и даже идиотская шутка Скарабича теперь казалась почти уместной.
«А ведь он несчастный мужик,-взбреднулось Авдееву,-ни жены, ни детей… Приходит, поди, каждый вечер в свою общагу, и пьет… когда есть на что… Нужно его как-то подбодрить».
У двери кабинета главного редактора-единственной прилично выглядевшей во всем здании, Авдеев помедлил, оправил пиджак, потер слегка вспотевшими ладонями о брюки, кашлянул, и деликатно постучал.
-Войдите!-донеслось из-за двери.
Авдеев вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Внезапно, накатила на него слабость. Разом вернулись утренние страдания, тоска и непонятное, сладкое посасывание под ложечкой. Подняв взгляд на редакторский стол, он с удивлением обнаружил, что в кабинете никого нет. Но, помилуйте, кто же тогда ответил на его стук?
Из-под стола послышалось кряхтение, а после показалась большая, заросшая жестким седым волосом голова Проскурни. Главред был небрит, на лице его лежало упрямое, сумрачное выражение. Усевшись за стол, он зыркнул на Авдеева из-под насупленных бровей и схватив ручку, принялся ожесточенно чиркать в блокноте.
-Поляки приезжают завтра,-буркнул он внезапно,-а у нас ничего. Ни-че-го!-он откинул ручку в сторону и уставился на Авдеева. – Ни гостиницы, ни банкета, ни водителя! Горсовет молчит. Д-дума, – он презрительно хмыкнул,-Дума думает. В городе единственная бюджетная морская газета, а им жалко выделить какие-то сраные пятьсот… восемьсот долларов.
-Так ведь через две недели должны были…- начал было Авдеев, внутренне ужасаясь.
Польская типография «Санмар» для «Морского вестника» была решительно всем. На протяжении последних двух лет, Проскурня, правдами и неправдами, уламывал польских коллег проспонсировать издание книги «Как продавался Черноморский Флот», за авторством самого Проскурни одновременно на русском и польском языках. Главред был твердо убежден в том, что издание этого монументального труда, не просто упрочит весьма шаткое положение газеты, но и принесет неслыханные дивиденды. Будучи человеком активным, он задействовал несколько грамотных переводчиков, которые в кратчайшие сроки, перевели не изданную еще книгу на польский и английский языкы-главред считал, что спрос среди политически подкованного Западного читателя-неизбежен. Книге был посвящен сайт, более оттого, Проскурня неоднократно упоминал о грядущем фуроре в редакторской колонке в газете.
Он с изрядным упорством искал спонсоров равно как среди государственных структур, так и среди представителей морского бизнеса в регионе. Однако, несмотря на его старания и почти фанатическую веру в успех рукописи, желающих вложиться в книгу и последующую ее раскрутку на международном рынке, не нашлось. Зарубежные издатели попросту игнорировали письма главреда.
В «Санмар» поначалу и слышать не хотели о сотрудничестве, однако мало-помалу агрессивные проповеди Проскурни привели к тому, что руководство компании согласилось рассмотреть проект при личной встрече.
Безумие главного редактора перешло в маниакальную фазу. На протяжении следующих трех дней, он расхаживал по коридорам, заглядывая то в бухгалтерию, то в корректорскую и вещал о великих свершениях, что грядут. Поуспокоившись, он собрал коллектив и потребовал составить детальный план встречи, включающий в себя выбор гостиницы для высоких гостей, планирование экскурсионной программы и вечерние развлечения.
-А чтоб им!-в запале верещал он,-организуем шлюх!-Но вскорости, узнав о примерной стоимости улуг местных гетер, в унынии отмел пасквильную идею.
Встреча была намечена на конец Ноября. Проскурня назначил ответственных за гостиницу, ресторан, и даже машину, которая привезет гостей из аэропорта, так как единственная служебная «Волга» вот уже третий месяц была не на ходу, а использовать для этой цели «Жигули» Авдеева или совершенно ржавый «Москвич» бухгалтера Бубенцова, не представлялось возможным.
Авдеев подошел к поставленной перед ним задаче выбора гостиницы со всей должной ответственностью. Он провел маркетинг среди трех-четырех-звездных отелей города, памятуя о том, что цены должны быть умеренными, а сервис солидным («Без этих модных выкрутасов!»-туманно потребовал главред), и остановился на нескольких вариантах. Представив их на рассмотрение Проскурни, он был немало удивлен, когда последний, после недолгих раздумий, отмел их все, и предложил Авдееву сделать бронь в гостинице, с неброским названием «Тихая Гавань», расположенной близ побережья.
-У меня знакомые там останавливались,-пояснил главред.- Довольны.
Через недельку, Авдеев думал заехать туда лично, поосмотреться и забронировать номера, не откладывая дело в долгий ящик.
Заявление Проскурни ввело его в ступор.
-Должны были!-басом передразнил главред.- Это мы им должны! - он вперился в Авдеева и, внезапно, облизал губы. Движение было настолько быстрым, что Авдеев усомнился в реальности происшедшего.
-Ты, вот что. Сейчас, я повторяю, прямо сейчас, бросай все, и езжай в эту «Тихую Гавань». Глянь, что и как. Закажи номера и пусть выставляют счет по безналу, мы все оплатим. Как закончишь-отзвонись. Если будут проблемы… ох, Владимир Степаныч, надеюсь, что проблем не будет. Давай, одна нога тут-другая там.
И снова, жирный малиновый язык, змеей мелькнул меж губ. Авдееву показалось, что язык раздвоен. Он вздрогнул и отогнал морок.
-Не волнуйтесь, Леонид Петрович, справимся. Все будет в ажуре,-он нервно улыбнулся.
Проскурня уставился на него по-бараньи.
-В ажуре?-медленно повторил он, багровея.-В Ажуре??? Если ты, через час, е-мое, мне не перезвонишь, и не скажешь, что все в ажуре, то я… я тебе гарантирую, Владимир Степаныч, я тебе га-ран-ти-рую, я…-он налился краской как помидор,-что ты стоишь, Ехай!
Авдеев опрометью выскочил из кабинета и понесся по коридору.


Гостиница находилась на окраине города. Неудобное расположение с лихвой оправдывалось панорамным видом на море, открывавшимся с верхних этажей. Во всяком случае, так было написано на сайте, и Авдеев искренне надеялся на это.
Покинув центр города, он повернул налево, и некоторое время ехал по Никольской. В жару предвыборной гонки, мэр, вспомнив о своих непосредственных обязанностях, отреставрировал большую часть центральных улиц, равно как и несколько прилегающих к ним. Никольская изобиловала уютными трехэтажными графскими особнячками, перемежавшимися пятиэтажными сталинками. Растущие у обочины платаны, усыпали дорогу разноцветными листьями. Едва пробивающиеся сквозь тучи лучи осеннего солнца окрашивали пейзаж в романтически-мистические цвета.
Проехав Никольскую из края в край, Авдеев повернул направо, ушел под мост и оказался совсем в другом районе. Аккуратные сталинки уступили место уродливым конструкциям из бетона. Облезлые и на первый взгляд необитаемые индустриальные здания, казалось, соревновались в уродстве. Редкие прохожие брели по грязным тротуарам, ветер гнал по пустынным улицам опавшие, сухие листья. Дорожное покрытие здесь было неровным; то и дело попадались выбоины, ямы. Авдеев убавил скорость и сконцентрировался на дороге.
Проезжая мимо автобусной остановки, он заметил несколько болезненного вида детей, группкой стоявших вокруг продолговатого мешка на земле. Не сбавляя хода, Авдеев поглядел в зеркало заднего вида и увидел как дети по очереди пинают извивающийся мешок. Ему даже показалось, что он слышит визг, подобный визгу свиньи.
Пейзаж становился все более унылым. Вдоль усыпанной промышленными отходами обочины выстроились одноэтажные склады; стекла во многих зданиях были выбиты, стены украшены граффити. Немногочисленные жилые здания-двухэтажные покосившиеся домики из ракушечника, зияли темными провалами окон и выглядели необитаемыми.
Прохожие, попадавшиеся в поле зрения Авдеева, смотрелись дико и несуразно, так, словно район этот не был предназначен для проживания людей.
-Черт возьми,-буркнул Авдеев и вздрогнул-до того чужим показался ему голос,-кто же знал, что дорога такая ужасная… Что ли анекдотами их отвлекать по пути?.. Хорошо еще, что гостиница на взморье,-он покрепче ухватился за баранку и придавил педаль газа, переключаясь на четвертую передачу-задумавшись, он ехал слишком медленно.
«Странно, что мне никто не сигналил…»-подумал он и только сейчас обратил внимание на то, что по пути ему не попалось ни одной машины. Район словно оцепенел.
Улица, по которой он ехал, внезапно закончилась Т-образным перекрестком. Авдеев хмыкнул, включил правый поворотник и притормозил у обочины. Светофор над ним монотонно мигал желтым. Впереди, за перекрестком, начиналось поле, поросшее серой, сухой травой. Налево уходила ровная трасса. Судя по изъеденному ржавчиной знаку, она привела бы его обратно в город. Дорога направо была выстлана бетонными плитами, сквозь которые пробивалась пожухлая поросль. Знаков на повороте не было, но логика подсказывала Авдееву, что ехать нужно именно направо.
Он пожал плечами, переключился на вторую и тронулся с места под протестующий скрип «Жигулей» Проехав около ста пятидесяти метров, он увидел человека у дороги. Повинуясь импульсу, Авдеев притормозил и, наклонившись к пассажирской двери, крутанул ручку окна.
Человек, стоявший вполоборота к нему не шелохнулся. Мужчина, одетый в линялый свитер и джинсовую куртку покачивался на широко расставленных ногах и смотрел прямо пред собой. В позе его было что-то неестественное, неприятное Авдееву.
«Может у меня бред»-отмахнулся Авдеев. Улыбнувшись как можно приветливей, он обратился к мужчине:
-Скажите, уважаемый… Вы не могли бы мне подсказать…- мужчина скосил взгляд на него и ухмыльнулся, широко открыв рот, полный гнилых, черных, но на удивление длинных и острых зубов, в беспорядке наползающих друг на друга.
-Если вам к морю, -прогудел он,- то метров через пятьсот уходите направо, потом еще с километр прямо и дальше сами увидите.
-Мне к «Тихой Гавани»,-вежливо произнес Авдеев, стараясь не обращать внимание на омерзительный оскал незнакомца, ни на его мушиный голос.
-А, понятно. Там будет указатель-прямо к «Личинковой Ворвани».
-Ч-что, простите?-Авдеев похолодел.
-Я говорю, указатель прямо к «Тихой Гавани»,- мушинно прогудел незнакомец и, не дожидаясь продолжения беседы, пошел прочь, помахивая длинными руками.
Авдеев откинулся на сидении. «Он сказал…он сказал…»-раз за разом повторял он про себя.
-Ничего он не сказал! Тебе послышалось, Вова. День у тебя сегодня такой. Может тебе, Вова, к эндокринологу сходить?-он хохотнул, но тотчас же осекся-смех, в окружающей его унылой тишине прозвучал жалко.
Прикрыв окошко, он тронулся с места и через несколько метров обогнал незнакомца-тот снова стоял у дороги и казался совершенно плоским, трафаретным пугалом. Авдеев посигналил коротко и прибавил газу, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида-ему показалось, что за спиной у мужчины трепетали на ветру два прозрачных крыла.
Доехав до поворота, он, как и было сказано, повернул направо. Дорога теперь шла через совершенно неприглядную заросшую местность-тут и там попадались косые лачуги с заколоченными окнами. Деревья стояли голыми, горестно вздымая изломанные ветви к тяжелому жирному небу. Обочина пестрела мусором. Среди мусорных куч рыскали на удивление крупные, худые собаки. Доехав почти до поворота, Авдеев увидел двух дерущихся из-за добычи псов-они обхватили друг друга жилистыми руками и…
Он резко ударил по тормозам так, что машину занесло, и затравленно оглянулся, но, кроме гор мусора ничего не увидел. Его пробрала дрожь. Отдышавшись, Авдеев опустил солнцезащитный козырек и уставился на свое отражение, округлив глаза.
-Ты сходишь с ума,-прошептал он и скривился-до того омерзительно влажно шипящим ему показалось слово «сходишь».
Было совершенно ясно, что поляков можно вести в гостиницу «Тихая Гавань» только, предварительно напоив до бессознательного состояния. Вне зависимости от того, какой вид открывался из окон отеля, окрестности вызывали омерзение и страх.
По уму, следовало отзвониться Проскурне и объяснить ему, что «Тихая Гавань» проверку не прошла, и надо бы сыскать другую гостиницу.
-Так просто?-пискнул кто-то в голове у Авдеева,-Значит, позвонить Проскурне и все ему рассказать? А если в других гостиницах не будет свободных мест? А если в других гостиницах будет вдвое дороже?
«К тому же,-мстительно подумалось Авдееву,-я ему предлагал другие варианты. Сам виноват».
При мысли о том, что полякам явятся собаки с человеческими руками, а то и что похуже, он почувствовал озноб.
«Скажусь больным,-осенило его,-с недельку проваляюсь в постели, а там глядишь, все обойдется».
Но что-то упрямо подсказывало ему, что ничего не обойдется.
«Жигули» со скрипом тронулись с места. Дорога после поворота была более ухоженной, однако пейзаж оставался унылым и неприглядным. По обе стороны тянулась заросшая сухим бурьяном пустошь. Вдоль дороги тут и там валялись пустые бутылки, полусгнившие автомобильные покрышки, кучи строительного мусора. Собаки более не показывались, но Авдееву постоянно чудилось движение справа и слева от машины.
Впереди, была большая заасфальтированная площадка, в которую упиралась дорога. Авдеев чуть прибавил скорость и, преодолев небольшой подъем, въехал на площадку. Припарковался подле старого, облепленного грязью и листьями «Форда», заглушил мотор и вышел из машины.
Площадка заканчивалась невысоким декоративным забором, прямо за которым начинался обрыв, а дальше, метрах в пятидесяти, внизу простиралось море.
В бесконечной дали, на линии горизонта, там, где на рейде еле угадывались крошечные силуэты кораблей, серое нависающее небо соединялось с чудовищной массой воды. Седые волны перекатывались через буи, разбивались о волнорез и, набираясь новых сил, атаковали каменистый берег. Холодная, черная вода пенилась барашками. Панорама была столь же завораживающей, сколь и чуждой. Черное, непокорное, злое-море отрицало всяческую причастность к себе людей. Даже корабли на горизонте казались выплавленными из воды.
Авдеев постоял немного, вдыхая холодный морской воздух. Тишина на площадке нарушалась лишь далекими криками чаек. Здесь, на пустынной стоянке, лицом к лицу с бушующей природой, он почувствовал себя последним из живых людей, Уэлльсовским скитальцем во времени, заглянувшим за горизонт событий.
Когда человек исчезнет, когда последний из разумных приматов испустит дух, в мире ничего не изменится. Все также будет катить свои воды великое море, все также будут опадать листья по осени, и небо будет плакать дождем. Останутся чайки и ржавеющие суда на рейде, останется город за его спиной и дорога, ведущая в город.
И после осени наступит зима. Придут вьюги и снегом засыплет упокоившуюся землю.
А потом, наступит весна. Мир пробудится и снова заиграет радугой каждая капля и зазеленеет ковыль в полях и первые робкие ростки пробьются сквозь трещины в асфальте.
Не будет нас. Но мир не заметит.
-Да,-вырвалось у него,-поляки будут довольны.
Он поглядел направо и увидел покосившийся указатель «К Тихой Гавани».
К опарышевой заводи.
Авдеев тупо ухмыльнулся, набрал полные легкие воздуха, сел в машину и, сдав назад, поехал в сторону пятиэтажного здания, расположенного неподалеку, на пригорке.
Облепленный грязью «Форд» за его спиной осел на два передних колеса, припав к земле.
Впрочем, Авдеев этого не увидел.

mr_bushlat [userpic]

Воскресный Кекс ГОСТ

November 12th, 2012 (10:53 am)

кек ГОТ

Воскресный КЕКС по ГОСТ рецепту СССР

Точно такой как когда-то продавался в магазинах.

Только ручной выпечки. Без добавления химикатов, меркаптана и прочей херни.

175 гм сахара смешиваем с 175 гм масла до белой массы
Вбиваем ПО ОДНОМУ 3 небольших яйца и взмешиваем до крема
Добавляем 240 гм муки, разведенной с 0.5 ч л соды, 175 гм изюма и взбиваем миксером на малой скорости до крема.ставим в духовку, разогретую до 160 градусов и выпекаем примерно 80 минут в форме для кексов (желательно, на пергаменте)

mr_bushlat [userpic]

в дополнение

November 5th, 2012 (07:21 pm)

Забыл совсем
еще у нас был куриный пирог
сырные маффины
и кекс из (не с, а ИЗ) сгущеного молока-вот такой.

кекс со сгущеным молоком

mr_bushlat [userpic]

рождественский кекс

November 5th, 2012 (07:16 pm)

christmas cake


Именно так называется эта штука. Она так же прекрасна на вкус как и муторна в приготовлении
По уму, его надо выстаивать две недели в емном месте и лишь потом употреблять. Но в нашей семье, даже такой почти килограммовый батон не застаивается

mr_bushlat [userpic]

Changelling part 2

October 29th, 2012 (11:42 am)

На мгновение все смешалось. Ольга Александровна глядела на мужа, сидящего у нее на коленях со смешанным выражением ужаса и обоготворения на лице. При этом, она издавала странные звуки, отдаленно напоминающие мышиный писк. Сын Степан, побагровев мордой ревел: «Батя! Батя вернулся!» И пятился задом. Ему вторила Зина. «Батя! Батя!» - верещала она.
Снарядов, не отрывая глаз, смотрел на своего покойного друга. Умерший был одет в тот самый костюм, в котором его похоронили, из кармана, впрочем, торчала начисто обглоданная куриная кость. На бескровном лице его выделялись горящие, насыщенные чернотой глаза. В остальном, покойник имел вид цветущий и самодовольный. И удивительно ЖИВОЙ.
- Будя! - рявкнул Бальтазаров и стала тишина. Медленно, степенно поднялся Семен Владимирович с колен супруги и потянулся как довольный кот.
«Да он же подрос! - в ужасе взбреднул Снарядов, - Сантиметров на десять как… Что же»…
Бальтазаров метнул в него дикий взгляд и ухмыльнулся, обнажив длинные желтые клыки. Погрозил пальцем, взглядом окинул кухню, на секунду задержавшись на окне, за которым тучей вихрились голуби, взрыкнул было, но тотчас же повернулся к колонке и заулыбался своей жуткой зубастой улыбкой.
- Огонь, хорошо, это хорошо, - забубнил он, - Ну! - и он уселся на стул, предназначенный для него. - Чего пригорюнились, родственнички? А, Киррюха?! - и хохотнул, раззявив пасть полную острых зубов.
- Се-ня, - выдохнула Ольга Александровна и начала сползать с табурета.
- Э, так негоже! А ну - ка, Степка, подыми мать, усади на стул. Хорошо же вы папку встречаете! - Бальтазаров потемнел лицом, - Не надо мне тут обморочничать, несите водку, праздновать будем!
Ольга Александровна несколько бессмысленным взглядом вперившись в пол, пробормотала:
- Так нет водки у нас… Кирилл… Олегович все выпил, уж несколько дней как…
- Значит не ждали, - поморщился Бальтазаров, - А? - он злобно уставился на Степана и его девку. Та, взвизгнула и ринулась прочь из кухни. Степан, впрочем, выдержал отцовский взгляд и просипел:
Так ты же… преставился, бать. Схоронили мы тебя…
- И что же? Ты мне не рад, сын? Может мне уйти? Водки хочу! - заорал он на весь дом гулким басом. - Бутылку, две! Неси, давай!
«Что же будет теперь? - внутренне верещал Снарядов, - ведь теперь конец всему, всему! - Он явственно вспомнил беседу с похоронным стариком. Выходило так, что коль непринятый ни одним из миров чудовищный Бальтазаров, нашел способ избежать тенет послежизни и вернуться в мир материальный, то все основополагающие законы вселенной пошатнулись и дали сбой.
«Господь не потерпит этой пакости! - верещал он беззвучно, - Нас ждет апокалипсис! Мы как колосс на глиняных ногах рухнем теперь, не только дом наш, не только страна наша, но и весь мир! Все устройство вселенское падет, ибо нет логики больше, нет неоспоримости. Иисус…
Иисуууус?! - проревел Бальтазаров, приподнявшись со стула, - Бог, значить?! Ты, Кирюха в поэтичном пьянстве своем весь мозг проел. Тебе теперь одна дорога - на тот свет, и та, благодаря мне - заказана. Жалкий ты червь, Кирюха, безголосый и никчемный. Тебе книги заповедовали что? Не поминать имя господне всуе! - Бальтазаров так зыркнул на Снарядова, что тот чуть не обмочился от страха. - А отчего завет такой дан был? От того, что неведомо тебе истинное имя Господа нашего. Но я узнал! - он хитро прищурился и только сейчас Снарядов с тупым изумлением, хотя казалось, что изумляться уже было нечему, заметил, что стул, на котором сидит Бальтазаров выпустил кожистые щупальца и обвил ноги покойника. - Имя господне - АЗИМУТ! - изрек Бальтазаров и в это мгновение на секунду стало абсолютно тихо кругом. Неслышно текла вода из-под крана, бесшумно ревело пламя в колонке, словно в немом кино, мельтешили голуби за стеклом.
- Азимут, - В абсолютной тишине, слово это прозвучало как приговор.
И снова мир обрел звуки.
- Конечно, Азимут, - встрял Степан, - потому что путь указывает. Ты, бать, вот что - лучше расскажи нам как тебя черти в аду ебли, без этой фантасмагории!
Бальтазаров зыркнул на сына, приподнялся было со стула и щупальца рванулись следом и пламя из колонки потянулось за ним, но тотчас же сел обратно и устало произнес:
- Я тебе, паршивцу, сказал - водки мне принести. Ступай в ларек, что под домом, и купи две бутылки. Подешевле бери, подлец, - он зевнул и как-то осунулся. - Не по себе мне тут с вами.
Все это время, находящийся в экзистенциальном коконе Снарядов пытался совладать с мертвым ужасом, сковавшим его.
«Значит, Азимут, - шептал он, - Теперь, когда имя Бога прозвучало, мы все погибнем. Нет спасения»
- Разумеется, нет, - снова прочитал его мысли Бальтазаров, - А вы бы и так сдохли. Как лемминги. Не волнуйся, Кирилл, ты подумай лучше о… сезонной миграции, - он снова зевнул и на сей раз ощутимо уменьшился в размерах, - или о генеральной уборке… Сегодня наступит конец света и я пророк его.
- Надо было тебя разрубить! - заверещал Снарядов, - И отдать твоему отцу-матери и кладбищенскому деду-прадеду. Не тебе решать, когда миру конец! Не ты судить нас будешь!
- Кто же вас, тлю, судить будет? - рассудительно заявил Бальтазаров и значительно поглядел на сына. – Ты еще здесь?
- Я мигом, бать, - Степан изогнулся весь и попятился, то и дело мелко кланяясь, - Щас все организуем. Не изволь! - пискнул он из коридора и хлопнул входной дверью.
- Ну вот, - Бальтазаров вперил взгляд в Снарядова, - не хотел, чтобы сын видел. А…пустое все! Через несколько часов рухнет мироздание как карточный дом. – Он внезапно вскочил, на ходу раскрывая пасть шире, шире, шире, ухватился кряжистыми своими ручищами за Ольгу Александровну, находящуюся в полузабытьи, потянул ее к себе и заглотнул головою вперед, целиком затолкав жену в себя.
- Привети мне теффку, - проскрежетал он, издавая утробные звуки животом, - поом пововорим.
Снарядов потерял сознание.


Степан несся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки зараз. В тусклом свете, он едва обращал внимание на кишащие мелкой живностью пролеты. Лишь когда ему под ноги попалось что-то склизкое, лопнувшее во все стороны черной дрянью, он невольно поморщился: «Алкашня! Засрали подъезд!»
Тьма, встретившая его за дверью, была непроглядна. Он глянул было на небо, но кроме глубочайшей черноты, не увидел ни единой звезды. Фонари, недавно установленные во дворе очередным кандидатом в депутаты, не горели. Не светился и ларек, где круглосуточно продавали мутную желтоватую сивуху, опрометчиво называя ее «Водкой Особой». Было так темно, что, вытянув руку перед собой, Степан не увидел пальцев.
- Вот жеж! - сплюнул он неуверенно, - Батя делов натворил! Как бы не случилось чего взаправду! – при мысли о покойнике, он заулыбался, отчего-то представляя себе, как они с отцом будут бегать в футбол за гаражами. Это бредовое видение заставило его ускорить шаг. Ощупывая пространство перед собой, Степан двигался предположительно в направлении ларька.
- Погодите, умоляю вас, - птичий голос за спиной был почти оглушающим в мертвой темноте и тишине. Степан вздрогнул, но продолжил идти вперед.
- Бате водка нужна! - бросил он, не оглядываясь.
- Я дам вам водку. Остановитесь. Я прошу.
- СМИЛОСТЕВИСТЕСТЕСЬ, ДЯДЕНЬКА!!!!!!! - заорал кто-то у него под ногами. Степан взвизгнул, споткнулся и растянулся во весь рост. Щербатый асфальт показался ему подозрительно мягким, будто не на землю упал он, а провалился в торфяное болото, теплое, жадное.
- Послушайте же…
С усилием перевернувшись, Степан приоткрыл глаза. К его удивлению, тьма расступилась немного. Над ним склонились двое - старик в нелепом пальто и маленькая девочка, с причудливо - огромной головой, на которой что-то шевелилось и попискивало.
Их лица излучали слабое свечение, разогнавшее тьму.
- Эко! - удивился Степан, - Да я вас знаю, итить. Ты, старикан, на проводах папкиных руки ему лобызал, все шептал что-то над гробом, а ты,.. тебя я тоже знаю, ты из соседского подъезда… или из нашего?
- Я с тобой живу. - устало сказала девочка.
- Видите ли, - промолвил старик, - мы, некоторым образом, родственники ваши будем. Тут долго все объяснять. Словом, я вашего батюшку уж и так и сяк умолял на похоронах - лежи, лежи тихо, пока ангелы не вострубят, но не судьба ему. Он мне сказал…
- Что? - выдохнул Степан с невольным интересом. Старик говорил складно, спокойно и страх несколько отступил.
- Он сказал: «Придет время, когда святые будут судить ангелов». Вот только он ошибся и тогда и сейчас. Он не святой, нет. Он - недоразумение… Как же вам объяснить,.. как если бы кто-то не там поставил запятую, тем самым начисто изменив смысл всего предложения. Его неправильно сделали. Поэтому, ни один из миров его не держит. Он думает, что его послали закончить все это - старик неопределенно махнул рукой в сторону всепоглощающей тьмы, из недр которой доносились теперь смрадные чавкающие звуки, - но он не Губитель. Он - Врата. И путем его пройдут Темные, и Темные унаследуют мир. Вы что думаете - он сбежал из Ада? Его выпустили!
- Но, Азимут… - начал, было, Степан и тотчас же девочка - гидроцефал прикрыла его рот исклеванной ладошкой
- Не произносите это имя! - зашептал старик. - Тот, кого вы назвали – не Бог. Он лишь направление для Темных, проходящих сквозь врата. Мир погибнет, захлебнувшись желудочным соком Древних, отравленный язвенной отрыжкой существ, сам облик которых преступен!
Степан тупо пялился на старика.
- Вы должны нам помочь, - продолжал тот. - У нас еще есть несколько часов, прежде чем цемент законов мироздания расплавится. Тогда, через вашего батюшку, хлынут на землю орды нечестивых созданий.
- Водка… - проблеял Степан.
- Он ведь съел вашу мать, знаете ли, - безучастно заявила гидроцефалка. – И женщину эту, с которой вы живете, к слову, тоже съел. Он и поэта слопает, только чуть попозже.
Она еще не успела закончить предложение, как перед глазами Степана сформировалось новое видение - на сей раз, он играл с батей в хоккей, и снова за гаражами. Отец улыбался, помахивая клюшкой, в которой безошибочно можно было узнать безрукий торс и свернутую голову поэта Снарядова.
- Я… - начал он, пытаясь проглотить ком рвоты в горле.
- Вам нужно нарушить его целостность, - тихо сказал старик. - По уму, конечно, надо было его изрубить в куски, но куда уж нам тягаться с Вратами. Уколите его вот этим, - он протянул Степану острый кусок мутно - зеленого стекла, - хорошо уколите и разбейте окно. Голуби закончат дело.
- Голуби, - эхом отозвалась девочка. Тишину двора взорвал клекот тысячи птиц. Шум их крыльев заполонил тьму. Степан чувствовал, как они носятся вокруг, задевая его своими перьевыми телами, ощущал их дыханье на своем лице. Он зажмурился и замычал.
Когда он открыл глаза, все было тихо. В темноте тускло, кладбищенски светился вход в подъезд неподалеку.
Медленно поднявшись с земли, он побрел в сторону подъезда. В голове, в сумбуре перьев и птичьих криков мелькали обрывочные мысли: «Сожрал. Врата. Водка. Хоккей». Он попытался собрать их воедино, но не смог.
Уже в подъезде, поднимаясь по лестнице, он ощутил необычную тяжесть в руке. Поглядев вниз, он увидел зажатый в окровавленном кулаке острый осколок мутно-зеленого стекла.
- Вот она водка для бати, - тупо ухмыльнулся Степан, – Напьется до смерти. И голуби, бля, голуби! Эх! Убью, если ты маму съел! - и он побежал вверх по резиновой плавящейся лестнице.


Мертвец грезил, отстраненно глодая женскую ногу. Перед его мысленным взором проносились эоны, освещенные правлением бога Азимута и ставленника его - Семена Владимировича Бальтазарова.
Кто-то застонал. Недовольно рыкнув, покойник открыл глаза.
- А, - раскатисто буркнул он, - в себя пришел. И не притворяйся, я слышу, как ты сопишь мысленно.
Сидящий подле него на табурете Снарядов, весь оплетенный щупальцами, поднял голову и встретился взглядом с горящими чернильной тьмой очами Бальтазарова.
- Я – а... ошибся… - промямлил он.
- Дать тебе топор, поэт? - равнодушно басанул Бальтазаров и в руке у него невесть откуда появился маленький тесак, с рукоятью украшенной вязью. - А, глазки вона как загорелись! Только здесь не кладбище махасидхов! - заревел он, и топор оплавился, потек жидким металлом, впитываясь в зеленоватую плоть, - Не тебе судить Извечного. Ты - пища для богов, маленькая блядь, возомнившая, что вирши ее способны изменить Сущее? Справедливости тебе захотелось? Вот она - твоя поэтическая справедливость! - и он махнул оторванной ногой в сторону омерзительной лужи под своим стулом, в которой с невероятной скоростью гнило разорванное на куски женское тело.
Снарядов хотел было сказать, что все не так, что мир строится на струнах и мембранах, что каждое сказанное слово отзывается в одной из множественных вселенных, в одном из одиннадцати измерений, но поперхнулся и исторг из себя ком удивительно густой зловонной рвоты, плюхнувшийся ему прямо на колени. Бальтазаров загоготал и в один миг проглотил ногу.
- Вот! - ревел он, - корчась от смеха. - А ведь я могу сделать так, что ты сам себя вырвешь, а потом сожрешь себя вырванного и так до тошноты, а-гггааа-га!
В этот момент, в коридоре возник Степан. Был он рыхлый, дикий, невиданный. Блуждающими огоньками горели вытаращенные зенки. Из носа текло.
- Батя! - заорал он полоумно, - ведь неправда все, скажи мне? Ведь поиграем в футбол, бать! Не казни!
Бальтазаров с презрением посмотрел на сына, протянул руку к газовой колонке и без усилий оторвал от нее половину. Скомкал металл, будто бумагу и отправил в ненасытную пасть. Оскаблился акульим ртом и непрожеванно заурчал:
- Тихо, тихо, юродивый. Тебя я напоследок оставлю. Будешь у меня пажом при дворе хаоса. Вселенная четвертого типа, - он с презрением плюнул раскаленным металлом на ногу Снарядова. Поэт взревел, дернулся, но щупальца лишь плотнее сжались на его теле. - Быть ей здесь.
- Ты водку ль принес? - взъярился он, - Давай сюда шмурдяк. Выпьем как отец с сыном. А, впрочем, все равно. Вся эта шелуха… слишком человеческая шелуха. Я теперь….
Внезапно, Степан ринулся вперед. Как в тумане, полумертвый от боли Снарядов увидел, что в руках у него появилась бутылка водки… Нет, не бутылка, а кусок бутылочного стекла, сияющий, как бриллиант. С несуразной нервной быстротой, Степан ухватился за отца правой рукой, и ткнул осколком покойника в глаз.
Бальтазаров заорал и вместе с ним заорал дом. Вопили трубы, корчились в агонии стены, мгновенно вспенился линолеум и потекла мебель. Весь дом ходил ходуном, ревел, захлебывался. Щупальца, опутавшие тело Снарядова, сжались в чудовищных конвульсиях. В последнюю секунду своей жизни, поэт услышал почти блаженный хруст собственных костей.
Степан, балансируя на шатающемся, скользком полу, выдернул осколок стекла из отцовской глазницы и запустил им в окно. «Не разобьет!» - пронеслась запоздалая мысль, но оконное стекло разлетелось тысячью крошечных осколков и в образовавшийся проем хлынули голуби.
- Я - ааааааа намеееестнииииик!!! - орал Бальтазаров. Из глазницы его обильно текла вязкая тьма, - Азимууууут!!!
- Я здесь, - пророкотал голос, - Ты - никто.
За миг до конца, Степан узрел похоронного старика в фетровой шляпе и неказистом пальто, висящего за окном. Он держал за руку девочку - гидроцефала, мать голубей, исторгающую из своей головы все новые сонма птиц.
- Ведь это я его впустил! - запоздало понял он, - Я открыл папу его ключом!
Голуби, ухватывались за клочья тьмы, извергаемой Бальтазаровым-Вратами и уносились прочь. Летели в каждый дом, к каждому сердцу.
Старик потянул разом удлинившуюся руку к Степану и погладил его по голове.
- Хороший песик, - прошептал он.
И выключил свет.

mr_bushlat [userpic]

Changelling part 1

October 29th, 2012 (11:41 am)

Changelling


В среду пошел снег. Гнилое небо испражнялось серыми тяжелыми хлопьями. Снег моментально таял, покрывая улицы грязью своего разложения.
Проснувшись около десяти, Семен Владимирович Бальтазаров, человек уже не совсем здешний, странный и запутавшийся в своей сакраментальности, еще не открывая глаз, понял, что умирает. Боль, некоторое время тому назад, укоренившаяся в груди, теперь усилилась, заполнив собой всю грудину. Болела и спина, тянуло в левую руку, сводило нижнюю челюсть.
Бальтазаров охнул и попробовал было встать, но тотчас же упал на кровать - до того закружилась перед ним комната. В глазах моментально потемнело.
- Эко меня, - отстраненно подумал Семен Владимирович и медленно, с опаской повернул голову вбок. Некоторое время, он тупо разглядывал хилую, ситцевую спину жены. Ольга Александровна Бальтазарова глубоко дышала во сне, завернувшись в свои грезы, будто в саван.
- Вот же тварь! - взъярился Семен Владимирович, и смерть в его груди тотчас же отозвалась острой вспышкой боли. - Так, поди, и сдохну пока она спит. Никто! Никто! Никому! - он несколько запутался и даже всплакнул было, но вскоре успокоился и аккуратно протянув правую руку, несильно толкнул жену в бок.
- Давай, давай, просыпайся. Умираю я, - бубнил он, морщась от боли. – Вызывай врачей, вызывай.
Жена согласно похрапывала в ответ.
В тоске, Бальтазаров принялся вовсю колотить Ольгу Александровну по спине. Комната опасно раскачивалась перед глазами, пасмурный утренний свет мерк. Что-то подсказывало Бальтазарову, что стоит ему хотя бы на мгновение закрыть глаза, и он обязательно умрет.
- Ольга! Ольга! - заверещал он что есть мочи, и, превозмогая боль, саданул изо всех сил. В груди разлился огонь и Бальтазаров почувствовал, что падает, падает в смерть, словно в бесконечный, наполненный черным снегом сугроб.
Из полутьмы услыхал он голос жены. Смысл ее слов ускользал от него, но он все же нашел в себе силы, как ему казалось, внятно прошептать:
- Инфаркт у меня, Оля. Скорую.
И умер.


Бальтазарова похоронили в субботу. К 11 часам его тело,облаченное в коричневый костюм с короткими донельзя рукавами, покоилось в гробу, установленном на двух табуретах возле дома. Ольга Александровна с сыном Степаном и лучшим другом Бальтазарова - невменяемым поэтом Кирилом Снарядовым сидела на стульчике возле гроба и, не мигая, смотрела на мужа. Все казалось ей, что вместо Семена Владимировича, в гробу лежит некое силиконовое подобие, дорогая кукла, одетая в мужнин костюм. Сын Степан дегенеративно мялся неподалеку. Был он пожилым уже мужиком, жилистым и тертым. Отца Степан недолюбливал еще с тех пор, как Бальтазаров-старший крепко поколотил его в юношестве и не без причины.
- А пусть и здох, - думалось Степану, и от мысли этой он ухарился все больше. - Ведь теперь другая жизнь пойдет, другая жизнь, робяты! - Внутренне улыбаясь перспективам этой другой жизни, он, впрочем, не совсем отдавал себе отчет, в чем она будет заключаться. Бредилась ему невнятная пока еще свобода от отцовских тенет и рыхлая соседская девка - сорокапятилетняя Зина, что строила ему глазки, каждый раз, когда он выносил мусор.
- А ведь и жениться теперь можно! - диковато подумалось ему.
Кирилл Снарядов думал о водке. Поэтичность водки была неоспорима. Ее кристальная честность и недвусмысленная страсть внушали ему уважение. Ему было по-дружески жаль Бальтазарова, но к этой жалости примешивалось и чувство радости от того, что на поминках можно будет безнаказанно выпить много водки и раствориться в тумане поэтического осоловения, пусть ненадолго, но почувствовать себя человеком, хозяином своей судьбы.
Пришло время прощаться с покойником. Соседи и сослуживцы по очереди подходили к гробу, заглядывали в лицо умершего и смущенно отступали в сторону, обескураженные монументальностью смерти. Лицо Семена Владимировича было серьезным и несколько неприятным. Казалось, что глаза из под зашитых век сверлят каждого, кто приближался к нему. Даже руки покойника, сложенные на груди, выглядели пугающе.
Без курьезов впрочем, не обошлось. Так, невесть откуда взявшаяся, крошечная совсем девочка - гидроцефал, опасливо приблизившись к покойнику, долго вглядывалась в искаженные ранней стадией разложения черты его, и вдруг, расхохотавшись, ткнула Бальтазарова пальчиком в щеку. Ее тотчас же оттащили от гроба и кто-то, возможно, ее мать, а может и не мать, женщина неопределенного возраста, угрюмая, с залысинами, долго выговаривала ей на непонятном скрежещущем языке.
Ровно в 11 часов 22 минуты, из толпы вышел старик, в диковинной фетровой шляпе и мешковатом пальто. Подойдя к гробу, он незамедлительно опустился на колено и облобызал руки покойника. После, без усилия встал и, проходя мимо Ольги Александровны, одарил ее таким чудовищным взглядом, что на миг, ей привиделось, будто это не муж, а она лежит в гробу, и более того, будто посмертно она обкакалась, и всякий это видит.
- Берегите его, - буркнул старик, и, прежде чем она смогла сказать что-то в ответ, растворился в толпе.
К полудню, робкое солнце, было выглянувшее из-за туч, затянуло жирной, желтоватой пеленой. Подул северный ветер, зашуршали облетающими листьями деревья. Над двором то и дело кружились крупные, взъерошенные голуби - одна наглая птица, даже умудрилась примоститься на краешек гроба и прежде чем ее согнали - погадить на лацкан покойника. Бальтазаровой особо омерзительно было даже не это прискорбное событие, а то, что левая голубиная лапа сгнила и в бугристой розовой дикой плоти угадывалась кость.
Провожающие зябко кутались, переступали с ноги на ногу. Неподалеку, мрачно курили два заросших бородами опальных старика - представители похоронного агентства. Вид у стариков был неземной.
Один из них, в несколько затяжек прикончив смердящую самокрутку, подошел к Ольге Александровне и пробасил:
- Пора бы покойничка в землю укладывать, мать.
Второй согласно закивал, поплевывая.
Ольге Алесандровне все происходящее казалось диким непробудным фарсом. Она отрешенно махнула рукой и отошла от гроба. Старики подхватили гроб за края, и потащили его к неказистому автобусу. Соседи, как по команде начали расходиться, бросая неловкие взгляды на Бальтазарову. Степан тоже было побрел в сторону, уверившись, что мать, в несознательности своей не поймет и глядишь примет его за кого другого, но после передумал.
- Все же батя… - пробурчал он, умильно глядя на Снарядова. Последний буркнул что-то несуразное себе под нос и пошел к автобусу. Похороны казались ему нелепым предисловием к погребальному застолью, а к покойнику теперь относился опосредованно, как к отжившему свое венику.


Бальтазарова закопали на скорую руку. К моменту, когда автобус добрался до кладбища, вовсю моросил дождь, земля размокла и чавкала под ногами. Окрестные собаки, по слухам все до одной каннибалы, почуяв мертвеца, вовсю завывали в кустах; воронье кружилось над автобусом, каркая и вереща. Где-то неподалеку равнодушно плакал ребенок - его монотонный плач расстроенной скрипкой вливался в общую какофонию.
На тот свет Бальтазарова провожали лишь несколько сослуживцев, Снарядов, и Ольга Александровна с сыном. В последние секунды, перед тем как молчаливые старики закрыли гроб крышкой, в глазах у Ольги Александровны помутилось, и пейзаж на миг стал нездешним. Исчезли покосившиеся памятники и грязный, забрызганный черной жижей автобус и дыра в земле, а вместо этого увидела она бескрайнюю каменную пустошь и монументальную гору правильной пирамидальной формы, испещренную гигантскими трещинами, что укладывались в образ свастики.
- Надо бы разрубить его на куски, - прошептал голос у нее в голове, и перед глазами снова возникло кладбище. Морок прошел, но еще несколько мгновений она чувствовала морозную свежесть гор. Потом и это прошло.
Когда гроб начали опускать в землю и расстроенный оркестр грянул траурный марш, Степан Бальтазаров вдруг заревел белугою и даже попытался броситься в могилу вслед за отцом, но был остановлен. После, на лице его заиграло глумливое выражение превосходства. Он то и дело поглядывал на мать, будто ища поддержки за свою выходку.
Ольга Александровна отстраненно погладила сына по кудлатой голове. Она отчетливо слышала, как земля бьется о крышку гроба, и переживала трансцендентное почти единение с мертвым супругом.
- Вот пропади оно все пропадом! - недовольно бубнил Снарядов. Радость от предстоящих поминок несколько померкла. Теперь, смерть товарища представлялась ему экзистенциальным предательством, почти преступлением против торжествующей жизни. «Цветы и те по весне распускаются! - безумствовал он едва слышно. – Чтоб ты сдох, Сеня, чтоб ты сдох!
Когда яму, наконец, засыпали землей, всем стало ясно, что Бальтазарова больше нет. Остались причастные его смерти люди, остался полоумный сын и пребывающая в тени неведомого горного хребта жена. Но Семен Владимирович ушел. Ощущение утраты было неоспоримым. Оно вытеснило все другие чувства.
- По дороге из желтого кирпича
В смуте бурьяном заполненных дней
В странной пустоте, что, поселившись однажды внутри
Не пропадет никогда.
Мы идем,
- продекламировал внезапно Кирилл Снарядов. Лицо его налилось багровой краской, казалось, вот-вот его разобьет паралич. Он глянул на Ольгу Александровну диким бессмысленным взглядом.
- Можно мы уже поедем домой? - прошамкал поэт. - Тут трупом несет. Душно.
И они поехали домой.


Недели, последовавшие за смертью Бальтазарова, слились для Ольги Александровны в единый Доплеров туннель. За мельтешением горестных дней, она не замечала, как сын Степан, связавшись с соседской девкой, то и дело приходит домой весь искусанный, осоловелый, с пустым животным взглядом и слюной, закипающей в уголках рта. Укрытая скорбью, не обращала внимание на то, что в ветках одиноко стоящего каштана напротив ее окон, поселились больные увечные голуби. Каждое утро их подкармливал суровый старик, тот самый старик, что подошел к ней во время прощания и прошептал: «Берегите его» - испепеляя диким взглядом. Вскорости, к старику присоединилась и девочка - гидроцефал. Не по сезону одетая лишь в тонкое платьице, она часами стояла под каштаном и шепеляво ворковала: «Гули - гули - гули». Порой, голуби садились на ее уродливую огромную голову, так, будто собирались свить в спутанных волосах гнездо. Старик и девочка подолгу разговаривали, сопровождая свои беседы вычурными пассами, то и дело, поглядывая на окна Бальтазаровых.
Не важным казалось Ольге Александровне и то, что Кирилл Снарядов, повадился стоять прямо под дверью ее квартиры. При этом, лицо его было пустым, как мука, но глаза жили своей собственной, сумрачной жизнью. Каждый раз, когда она открывала дверь, Снарядов был там - не мигая, глядел он на нее, сохраняя невозмутимость и молчание.
Все эти события проходили мимо Бальтазаровой, в девичестве Кайласовой, не оставляя ни следа в ее затуманенном скорбью сознании. Она жила инерционно, то и дело вопрошая у шкафа, в полированной поверхности которого видела свое отражение, у зеркала в ванной комнате, у заварочного чайника - когда же она наконец умрет? Отсутствие мужа ужасной пустотой давило на сердце. Постоянно, в своих тоскливых, нелепых блужданиях по темной квартире натыкалась она на следы его недавнего существования - тапки, забытые под диваном, несвежие носки в грязном белье, одноразовую, но многократно использованную бритву, на которой осталась его щетина. С яростью набрасывалась она на эти предметы и ломала их, рвала лишь для того, чтобы секунду спустя прижать к груди.
«Как все же несправедлив мир, - думалось ей, - если эту пустоту нечем заполнить.»
Три недели спустя ровно в полночь в ее квартире раздался звонок. После этого, ничего уже не было как прежде.


Звонок, испепеляюще громкий и настойчивый, вырвал ее из объятий сна, в котором она стояла посреди небольшого горного плато. Повсюду, куда глаза не кинь, по земле были разбросаны старые, истлевшие одежды, волосы и… топоры, тесаки, ржавые ножи. У ног ее лежала человеческая челюсть.
- Разрубить! - заверещала челюсть, - Разрииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииньььььь!
Она вскочила, в ужасе и лишь тогда осознала, что звук, пробудивший ее был дверным звонком. С трудом нащупав тапки в темноте, она прошаркала к двери, по пути, почти с удовольствием отметив, что стеснение в груди, что преследовало ее вот уже несколько дней, оформилось в крепкую сердечную боль. «Скоро! - усмехнулась она про себя и заглянула в глазок.
За дверью, припорошенный похожим на сперму снегом, стоял поэт Снарядов. Он улыбался дико и размахивал то ли конвертом, то ли открыткой.
- Кто там, мать? - раздраженно заорал из соседней комнаты Степан.
- Это Снарядов, сынок, спи! - пискнула она. Вид поэта, в особенности, конверт, который он держал в руке, наполнил ее вдруг праздничным детским предвкушением.
- Сейчас, сейчас, - она торопливо сняла цепочку с двери и в два приема отомкнула замки. Снарядов тотчас же просочился в коридор.
- Закрой дверь, закрой, - прошипел он Ольге Александровне.
Захлопывая дверь, она увидела в полутьме подъезда крошечную фигурку в платье и с огромной головой. Отчего-то, образ этот, наполнил ее опасением. Ей привиделось, что девочка - гидроцефал, а это была именно она, пришла, для того, чтобы забрать ее счастье. Ее счастье. Внезапно, она осознала, что счастлива.
- Ты проходи, проходи, - залепетала она, – не разувайся.
Некоторое время, они оба толкались в тесноте коридора, пока Снарядов наконец не прошел на кухню, шумно топая.
Первым делом, он подошел к холодильнику, открыл его и моментально, опытным взглядом нашарил полупустую бутылку водки, что оставалась после поминок. Цепко ухватившись за вожделенную бутылку, он потянул ее на себя, открыл и припал к ней губами. Двумя долгими смачными глотками, Снарядов опорожнил бутылку и поставил ее обратно в холодильник. После, подошел к кухонному столу и сел.
Ольга Александровна, не чувствуя ног, присела рядом на краешек табурета. Снарядов же, протянул к ней руку, будто собираясь пожать, но когда она протянула свою, ладонью вверх, вложил в нее открытку.
- Что уж там, - довольно хохотнул он, оглаживая подбородок. - Жив Сенька!


На открытке был изображен усатый молодец, с крупным псом на руках. За спиной у молодца раскидывалось море широко и в лучах восходящего солнца серебрились барашки на воде.
Неуклюже, Бальтазарова перевернула открытку и впилась взглядом в строки, написанные торопливым жадным почерком ее мужа:
«Здорово, Кирюха! - кричали фиолетовые чернила, - подыхай без оглядки, кроме как не лезь на грядки. Скоро приду на блядки.
Твой Семен».
Открытка выпала из враз ослабевших рук Ольги Александровны и спланировала на грязный линолеумный пол. Она уставилась на Снарядова, ощущая ужас и восторг.
Поэт соловьино глядел на нее, покачиваясь на стуле.
- Кирилл, - наконец прошептала она, - что это значит?
- А что! - хмельно взвизгнул он. - То и значит! Вернется, поди, Сенька!
- Но я же сама… ты же видел…
- Что видел, что? - быстро зашипел Снарядов, - Что закопали? Видел - не видел, какая разница? Все это в прошлом, Оля, а у нас сейчас настоящее. И, вот, гляди, - он поднял с пола открытку и упер ей прямо в нос. - Это реальность. А раз так, то и поэтическая справедливость, – он внезапно икнул и виновато уставился в окно. Тотчас же, вскочил, опрокинув табурет и отшатнулся к стене.
Ольга Александровна повернула голову в направлении его взгляда и онемела. За окном, на высоте четвертого этажа,отчетливо угадывалось прижатое к стеклу лицо старика-ведуна с похорон. Он встретился с нею взглядом и вмиг растворился во тьме, словно и не было его. Только почудилось ей на мгновение далекое уханье огромного голубя.
- П-проклятые психопомпы, - буркнул Снарядов. - Водка есть еще?
- Нет...
- А, ебена матрона. Ни в пизду,- грустно и отстраненно забубнил Снарядов, уже совершенно размякший. – Говорил я тогда Сене: «Не иди, не иди» - а он... Ты слушаешь, блядь или нет? - заорал он и так грохнул по столу, что чашки, вавилонской башней лежащие друг на друге для просушки, разлетелись в разные стороны.
- Мама, что за шум? – недовольно реванул Степан из-за стены.
Бальтазарова уставилась на поэта.
- Послушай, Кирилл, - внятно прошептала она, - если Сеня не умер, то...что он такое? И что это за ... что это за идиотская открытка?
- Какая открытка? - Снарядова развезло. - А,открытка, ебена матрона, это мать, открытка, э-э-э-э... Отобля... отображающая бесконечную милость задверья.
Бальтазарова подбежала к Снарядову и ударила его окрытой ладонью по лицу. И еще. И снова. Поэт, мотая головой, неловко заслонялся от ударов. Внезапно, он схватил ее за руку и рывком усадил на стул перед собой.
Слушай, Оля, - трезвым и жутким голосом сказал он. - То, что случилось... это просто чудо. И воспринимать его надо как чудо. Быть может, оно и не повторится больше. А может, и повторится. Сейчас наступило такое время, такое... - Взгляд его потускнел и весь он, казалось, единовременно одряхлел, - Время страшных чудес.


В течении следующих нескольких дней, Снарядов получил еще восемь открыток от покойника. В основном, смысл текста ускользал - фразы проваливались одна в другую, обилие грамматических и орфографических ошибок делали письма совершенно нечитаемыми. Однако, в седьмой и последней открытке, на которой был изображен все тот же лихой усач с псом на руках, только стоящий теперь над пропастью во ржи меж двух ив вытянувших свои щупальцеобразные ветви под невидимым ветром, было лишь одно предложение:
«Завтра жди посылку».
Снарядов спрятал открытку в карман, сжег все предыдущие, выпил двести грамм горькой, отдающей клопами водки, после, подумав, выпил еще сто и кое-как одевшись, вышел на улицу.
Уже подходя к подъезду Бальтазаровой , он обратил вниимание на то, что каштан перед домом весь в цвету. Лишь через несколько секунд, он понял, что сумерки сыграли с ним злую шутку - то были голуби, в обилии рассевшиеся в каштане.
- Его надо было разрубить на куски и отдать голубям, - тихо произнес кто-то за его спиной.
Вздрогнув, Снарядов оглянулся и увидел похоронного старика. Дед мял свою шляпу в руках, просительно глядя на поэта.
- В Тибете их отдают стервятникам. Те еще проводники, я вам скажу, да и собаки там лютые, так что никогда не знаешь - где окончишь свой физический путь - в желудке птицы или в брюхе у бродячего пса, но надобно полагать - всяк получит по заслугам и по вере своей, - забубнил старик, - а тут у нас... в наших - то широтах стервятников нет.
Он бросил шляпу на землю. Снарядову показалось, что он наступит на нее и пустится в пляс, но старик лишь уцепился своими слабыми пальцами в поэта и жарко зашептал:
- Токмо не надо его признавать. Даже если не двойник это, не допельгангер - все одно, с кладбищенским выходцем нельзя вести беседы. Он упрямый, Бальтазаров этот, подменыш. Я ведь знал, что так будет - все же он мой... мой праправнук.
Снарядов сглотнул.
- И девочка эта большеголовая... матерью она ему приходится. И отцом, - продолжал жарко бредить старик. - Тут все сложно, сразу и не пояснишь. Квантово все, только это у вас квантово, а у нас магия это, не боле того. Когда такие монструозности как Бальтазаров ваш случаются, вселенная ведь не терпит. Их и жизнь отринет, и от смерти оне могут уйти. А коль уйдет подменыш, ведь тогда всякий порядок вещей будет нарушен. Знамо дело - каждый такой беглец за собой конец времен тянет. И солнце упадет прямо в море и зашипит как масло на плите!
Снарядов с силой вырвался из рук старика, отолкнул его и ринулся в подъезд. На ступенях лесницы первого этажа стояла девочка - мутант. Поэт с ужасом увидел, как в голове ее копошатся маленькие голые птенцы, что прогрызли ей кость на макушке и устроили гнездо в черепе.
- Разрубить ево нада, тятя, - прошамкала уродка, - инафе фсе мы уррем, УРРРЕМ!
Он оттолкнул девочку в сторону, бегом преодолел несколько пролетов и принялся неистово стучать в дверь Бальтазаровых, забыв начисто о звонке.
Дверь открылась. На пороге, в красных спортивных штанах и растянутой белой майке стоял Степан. К плечу его прижималась заскорузлая Зина.
- Проходи, дядь Кирюха, - по барски заявил Степан. - Щас почтальон придет, посылку принесет. Чай пить будем. Батя звонил.


У Снарядова подкашивались ноги, но он заставил себя пройти в корридор и дальше на кухню. Отчего - то, линолеумный пол показался ему слишком мягким. Присмотревшись, он понял, что пол действительно размяк, как асфальт от жары. Каждый раз, делая шаг, он физически ощущал как линолеум расступается под его ногами, подобно слизи.
На кухне было жарко. Вовсю ревело пламя в колонке, бежала вода, кипел чайник. У окна, торжественно и прямо восседала Ольга Александровна. Была она одета в халат и в сапоги отчего-то.
Степан хозяйским жестом указал Снарядову на табурет. Подле табурета стоял стул, неуместный на крошечной кухне.
- Это для бати, - вязко заявил Степан. - А ты дядь-Кирюх, садись вот-тко на табуре-тко, - он заржал в восторге от своей шутки. Зина угодливо хихикнула и кокетливо повела плечом.
- Мухи тут, - плоско произнесла Ольга Александровна. - Голуби по окнам ходят, клюют подоконник днем и ночью.
Ночью звонок был, Кирилл. Степка трубку снял и как был, сразу в обморок. Я же ему не говорила, берегла.
Семен звонил. Так... плохо слышно, почти не различить, флейты как будто играют, какую то, не-то музыку, не-то... сам черт не разберет... - она всхипнула. - А он и говорит мне... Мужайся, говорит, завтра почтальон придет, принесет посылку. И все, пропал.
А я знаю, - с торжеством заявила она, вскинув голову, - что в посылке той будет! Мы все должны быть здесь сегодня. В любую секунду...
Раздался звонок.
И Снарядов тотчас же понял, что ему надобно бежать поскорее из этой гниющей квартиры на кладбище, раскопать могилу Бальтазарова, вытащить покойника и разрубить его на части, разрубить и отдать на съедение голубям, потому что все, происходящее правда и грядет беда. Предчувствие ужаса захлестнуло его, ноги тотчас же стали ватными, в голове заклекотали голуби и запищали волынки и дудки. Бежать было поздно.
- Гооогого! - загоготал Степан и, тяжело помчался к входной двери, проваливаясь в разжиженный пол по щиколотку. Послышался шум, в воздухе пахнуло озоном и тотчас же запах поменялся, стал приторно-сладкий, удушливый.
- Меркаптан, - равнодушно протянула Ольга Александровна. - Я практику проходила в больнице... Я стариков... Я знаю. Она устало улыбнулась Снарядову. - Все хорошо, Кирилл, скоро все кончится.
В прихожей громыхнуло так, что табурет под Снарядовым заходил ходуном. После, кухню накрыло еще одной волной смрада и чей-то низкий бас, на грани слышимого диапазона, изрек: «Доставлено». Тотчас же хлопнула дверь.
Спустя несколько секунд, в дверном проеме появился Степан. Волосы его были взъерошены более чем обычно, в глазах застыло тоскливое выражение жути.
- Вот, - протянул он небольшую коробку, заклеенную скотчем. - Я и расписался, а как же, - коробка выпала из его рук и гулко ударилась о пол. Капли расплавленного линолеума брызнули во все стороны. Одна из них попала на щеку Снарядову. Он с омерзением смахнул ее рукой, ощущая гнусное тепло и онемение, растекающееся по тем участкам кожи, что соприкоснулись с субстанцией.
Ольга Александровна встала, подошла к коробке и подняла ее с пола. Вернулась на свое место. Села, пристроив коробку на коленях и глядя в окно, за которым бесновались голуби, принялась разрывать картон руками.
«Нельзя этого делать, ведь нельзя! - завопил кто-то в голове Снарядова, - Нужно сжечь, отдать птицам!» Но он не сделал даже и попытки встать, настолько сильным ужасом было сковано его тело.
- Давай, мать! - заорал Степан, - открывай ужо!
- Открывай ужо! - пискнула омерзительная его девка.
Ольга Александровна, наконец, справилась с неподатливым картоном и разорвала коробку.
Из коробки вылез Семен Владимирович Бальтазаров.

mr_bushlat [userpic]

гастрономический разврат

October 28th, 2012 (06:57 pm)

че та понеслось в эти выходные. пытаясь заесть дурное послевкусие , оставшееся от Сайлент Хилла, я приготовил маффины с курагой, гору слоеных пирожков, маффины из кабачков с сыром
и вот
собсно медовый медовик с овсянкой
он немного подгорел-не знамо почему, все никак не могу управиться с силиконовой формой, но в целом вышел чудесным

полчашки сахара, чашка овсяных хлопьев, чашка муки, 10 гм разрыхлителя, полчашки сметаны, полчашки меда, одно яйцо
50 гм сливочного масла
яйо взбиваем с сахаром и маслом (сначала сахар с маслом, потом добавляем яйцо)
смешиваем все сухие составляющие
ющие
добавляем мед, сметану, яичную смесь
готовится минут сорок при температуре 180-200 градусов.


a href="http://mr-bushlat.livejournal.com/pics/catalog/396/19489" target="_blank">медовик с овсянкой</a>

< back | 0 - 10 |